Клиффорд Дональд Саймак 
Разведка

Рассказы – 

http://fictionbook.ru
«Разведка»: АСТ; М.; 1999
ISBN 5-237-02289-8
Аннотация

Клиффорд Саймак…
Имя, навечно вошедшее в золотой фонд мировой фантастики.
Великий писатель, на произведениях которого выросли поколения.
Когда утром Крейн пришел на работу в редакцию, его пишущая машинка сообщила ему, что ее раскрепостили. ОНИ – пришельцы с далекой звезды – дали ей свободу. Как и другим машинам и механизмам…

Клиффорд Саймак

Разведка

Это были очень хорошие часы. Они служили верой и правдой больше тридцати лет. Сперва они принадлежали отцу; после смерти отца мать припрятала их и подарила сыну в день рождения, когда ему исполнилось восемнадцать. И с тех пор за все годы они его ни разу не подвели.
А вот теперь он сверял их с редакционными, переводил взгляд с большого циферблата над стенным шкафом на собственное запястье и недоумевал: ничего не поделаешь, врут! Удрали на час вперед. Показывают семь, а стенные уверяют, что еще только шесть.
И в самом деле, когда он ехал на работу, было как-то слишком темно и на улицах слишком уж безлюдно.
Он молча стоял в пустой редакции и прислушивался к бормотанию телетайпов. Горели только две верхние лампы, пятна света лежали на выжидательно молчащих телефонах, на пишущих машинках, на белых, словно фарфоровых, банках с клеем, сгрудившихся посреди большого стола.
Сейчас тут тихо, подумал он, тихо, спокойно, темно, а через час все оживет. В половине седьмого придет начальник отдела новостей Эд Лейн, а еще чуть погодя ввалится Фрэнк Маккей, заведующий отделом репортажа.
Крейн потер глаза ладонью. Не выспался. Досадно, мог бы еще часок поспать…
Стоп! Он ведь встал не по ручным часам. Его поднял будильник. Стало быть, будильник тоже спешил на целый час.
– Что за чертовщина! – вслух сказал Крейн.
Мимо стола расклейки он поплелся к своему месту за пишущей машинкой. И тут рядом с машинкой что-то зашевелилось – какая-то блестящая штука величиной с крысу; она отсвечивала металлом, и что-то в ней было такое, от чего он остановился как вкопанный, у него разом пересохло в горле и засосало под ложечкой.
Эта странная штука восседала рядом с машинкой и в упор смотрела на Крейна. Глаз у нее не было, и морды не было, а все-таки он чувствовал: смотрит!
Крейн безотчетно протянул руку, схватил банку с клеем, да как кинет! Банка прямиком угодила в ту странную штуку, брякнулась на пол и разбилась. Далеко разлетелись осколки, и все вокруг заляпал густой клей.
Блестящая штука тоже вверх тормашками свалилась на пол. Металлически позвякивая лапами, быстро перевернулась и дала стрекача.
Задыхаясь от омерзения и злости, Крейн нащупал тяжелый железный стержень, на который накалывали вырезки, метнул… Стержень вонзился в паркет перед самым носом удирающей дряни.
Железная крыса рванулась в сторону, да так, что от паркета щепки полетели. И отчаянно кинулась в узкую щель между створками стенного шкафа, где хранились чернила, бумага и прочее канцелярское хозяйство.
Крейн бросился к шкафу, с разбега уперся ладонями в створки и захлопнул их.
– Попалась! – пробормотал он.
Прислонился к дверцам спиной и попробовал собраться с мыслями.
Струсил, подумал он. Насмерть перепугался из-за какой-то блестящей штуковины, похожей на крысу. А может, это и есть крыса, белая крыса?..
Да, но у нее нет хвоста. И морды нет. И все-таки она на меня глядела.
Спятил, сказал он себе. Джо Крейн, ты рехнулся.
Чертовщина какая-то, не может этого быть. Не могло такое случиться нынче утром, восемнадцатого октября 1962 года. Не может такое случиться в двадцатом веке. В обыкновенной человеческой жизни.
Он повернулся, решительно взялся за ручку – вот сейчас он распахнет дверцу! Но ручка не желала слушаться, и дверца не отворялась.
Заперто, подумал Крейн. Когда я ею хлопнул, замок защелкнулся. А ключа у меня нет. Ключ у Дороти Грэм, но она всегда оставляет этот шкаф открытым, потому что замок тут упрямый, никак не отпирается. Ей всегда приходилось звать кого-нибудь из сторожей, чтобы открыли. Может, и сейчас отыскать сторожа или слесаря? Отыщу и скажу…
А что скажу? Что увидел железную крысу и она убежала в шкаф? Что я в нее запустил банкой с клеем и сшиб со стола? И еще целился в нее стержнем – вон он торчит посреди пола?
Крейн покачал головой.
Подошел, выдернул стержень из паркета, поставил на прежнее место; ногой отпихнул подальше осколки разбитой банки.
Вернулся к своему столу, взял три листа бумаги с копиркой и вставил в машинку.
И машинка начала печатать. Сама по себе, он даже и не притронулся к клавишам! Он сидел и ошалело смотрел, как мелькают рычажки. Машинка печатала:
Не суйся, Джо, не путайся в это дело. А то плохо тебе будет. 
Джо Крейн выдернул листы из машинки. Смял и швырнул в корзинку. И пошел в буфет выпить кофе.
– Знаете, Луи, – сказал он буфетчику, – когда живешь все один да один, поневоле начнет мерещиться всякая ерунда.
– Ага, – согласился Луи. – Я бы на вашем месте давно свихнулся. Больно у вас в доме пусто, одному прямо жутко. Вам бы его, как старушка померла, сразу продать.
– Не мог я продать, – сказал Крейн. – Это ж мой родной дом.
– Тогда жениться надо, – посоветовал Луи. – Нехорошо эдак жить одному.
– Теперь уж поздно, – сказал Крейн. – Не найти мне такую, чтобы со мной ужилась.
– У меня тут бутылочка припрятана, – сказал Луи. – Так подать не могу, не положено, а в кофе малость подбавлю.
Крейн покачал головой.
– Не надо, у меня впереди трудный день.
– Правда, не хотите? Я ведь не за деньги. Просто по дружбе.
– Не надо. Спасибо, Луи.
– Стало быть, мерещится вам? – спросил Луи.
– Мерещится?
– Ну да. Вы сказали – когда живешь один, всякое станет мерещиться.
– Это я так, для красного словца, – сказал Крейн.
Он быстро допил кофе и вернулся в редакцию.
Теперь тут все стало по-обычному. Эд Лейн уже кого-то отчитывал. Фрэнк Маккей кромсал на вырезки утренний выпуск конкурирующей газеты. Появились еще два репортера.
Крейн исподтишка покосился на шкаф. Дверца была закрыта.
На столе у заведующего отделом репортажа зазвонил телефон. Маккей снял трубку. Послушав минуту, отвел трубку от уха и прикрыл рукой микрофон, чтоб его не услышали на другом конце провода.
– Джо, – сказал он, – это для вас. Какой-то псих уверяет, будто видел швейную машину, которая сама бежала по улице.
Крейн снял трубку своего аппарата.
– Переключите на меня двести сорок пятый, – сказал он телефонистке.
– Это «Гералд»? – услышал он. – Алло, это «Гералд»?
– Крейн слушает, – сказал Джо.
– Мне нужен «Гералд», – послышалось в трубке. – Я хочу им сказать…
– Вас слушает Крейн из редакции «Гералда». Выкладывайте, что у вас там?
– Вы репортер?
– Репортер.
– Тогда слушайте. Я вам все расскажу по порядку, в точности как было. Шел я по улице, гляжу…
– По какой улице? – спросил Крейн. – И как вас зовут?
– По Ист-Лейк, – был ответ. – Не то пятисотые, не то шестисотые номера, точно не помню. Иду, а навстречу катится швейная машина. Я и подумал – вы бы тоже так подумали, если б повстречали швейную машину, – кто-нибудь, думаю, ее катил да упустил. Она и катится сама. Хотя чудно, улица-то ровная. Понимаете, никакого уклона там нет. Вы ж, наверно, это место знаете. Гладко, как на ладони. И кругом ни души. Понимаете, время-то раннее…
– Как ваша фамилия? – спросил Крейн.
– Фамилия? Смит моя фамилия. Джеф Смит. Я и подумал, надо помочь тому парню, кто упустил эту самую машину. Протянул руку, хотел ее остановить, а она увернулась. Она…
– Что она сделала? – заорал Крейн.
– Увернулась. Вот чтоб мне провалиться, мистер! Я протянул руку, хотел ее придержать, а она увернулась. Будто знала, что я хочу ее поймать, вот и не далась, понимаете? Увернулась, объехала меня и покатила своей дорогой, да чем дальше, тем быстрей. Доехала до угла и свернула, да так ловко, плавно…
– Вы где живете? – спросил Крейн.
– Где живу? А на что это вам? Вы слушайте про машину. Я вам дело говорю, чтоб вы в газете написали, а вы перебиваете…
– Если я буду про это писать, мне надо знать ваш адрес, – сказал Крейн.
– Ну ладно, коли так. Живу на Норс Хэмптон, двести три, работаю на машиностроительном заводе Эксела. Токарь я. И уж, наверно, целый месяц спиртного в рот не брал. И сейчас ни в одном глазу.
– Ладно, – сказал Крейн. – Валяйте рассказывайте дальше.
– Дальше-то вроде и нечего рассказывать. Только вот когда эта машина катила мимо, мне почудилось, вроде она на меня поглядела. Эдак искоса. А как может швейная машина глядеть на человека? У нее и глаз-то нет, и вообще…
– А почему вы решили, что она на вас глядела?
– Сам не знаю, мистер. Так мне почудилось… Вроде как мурашки по спине пошли.
– Мистер Смит, – сказал Крейн, – а раньше вы ничего такого не видели? Скажем, чтобы стиральная машина бегала, или еще что-нибудь?
– Я не пьяный, – обиделся Смит. – Целый месяц в рот не брал. И отродясь ничего такого не видывал. Только я вам чистую правду говорю, мистер. Я человек честный, это все знают. Кого угодно спросите. Хоть Джонни Джейкобсона, бакалейщика. Он меня знает. Он вам про меня расскажет. Он вам скажет, что я…
– Ясно, ясно, – миролюбиво сказал Крейн. – Спасибо, что позвонили, мистер Смит.
И ты, и еще этот Смит, сказал он себе, – оба вы спятили. Тебе мерещится железная крыса, и пишущая машинка начинает учить тебя уму-разуму, а этот малый встречает швейную машину, которая бегает по улицам.
Мимо, решительно стуча каблучками, прошла Дороти Грэм, секретарша главного редактора. Она была вся красная и сердито гремела связкой ключей.
– Что случилось, Дороти? – спросил Крейн.
– Опять эта окаянная дверца. Шкаф этот несчастный. Я оставила его открытым, точно помню, а какой-то растяпа взял и захлопнул, и замок защелкнулся.
– А ключом отпереть нельзя? – спросил Крейн.
– Ничем его теперь не отопрешь, – отрезала Дороти. – Придется опять звать Джорджа. Он умеет укрощать этот замок. Слово такое, что ли, знает… Прямо зло берет. Вчера вечером мне позвонил шеф, говорит – придете пораньше, надо приготовить магнитофон для Элбертсона. Он едет на север, на процесс того убийцы, и хочет кое-что записать. Я вскочила ни свет ни заря, а что толку? Не выспалась, даже позавтракать не успела – и на тебе…
– Достаньте топор, – посоветовал Крейн. – Уж топором-то открыть можно.
– Главное, с этим Джорджем всегда такая канитель! Говорит – сейчас приду, – а потом ждешь его, ждешь, позвонишь опять, а он говорит…
– Крейн! – на всю комнату заорал Маккей.
– Ага, – отозвался Крейн.
– Что-нибудь стоящее с этой швейной машиной?
– Парень говорит – она сама бежала по улице.
– Можно из этого что-нибудь сделать?
– А черт его знает. Мало ли кто что сбрехнет.
– Что ж, поговорите еще с кем-нибудь в том квартале. Поспрашивайте, не видел ли кто, как швейные машины разгуливают по улицам. Может получиться забавный фельетончик.
– Ладно, – сказал Крейн.
Можно себе представить, как это прозвучит:
«Вас беспокоит Крейн, репортер „Гералда“. Говорят, в вашем квартале бегает на свободе швейная машина. Вы ее, случаем, не видали? Да-да, уважаемая, я именно это самое и сказал: бегает швейная машина. Нет, мэм, ее никто не толкает. Она бегает сама по себе…»
Он лениво поднялся, подошел к справочному столу, взял адресную книгу. Отыскал Ист-Лейк и выписал несколько фамилий и адресов. Он старался оттянуть время, уж очень не хотелось браться за телефон. Подошел к окну, поглядел какая погода. Эх, если б можно было не работать! Дома в кухне опять раковина засорилась. Он взялся чистить, все разобрал, и теперь по всей кухне валяются трубы, муфты и колена. Нынче самый подходящий день, чтоб привести раковину в порядок.
Когда он снова сел за стол, к нему подошел Маккей.
– Ну, что скажете, Джо?
– Псих этот Смит, – сказал Крейн в надежде, что заведующий передумает.
– Ничего, – сказал тот, – может получиться колоритная сценка. Есть в этом что-то забавное.
– Ладно, – сказал Крейн.
Маккей отошел, а Крейн начал звонить по телефону. И получил те самые ответы, каких ждал.
Потом он принялся писать. Дело подвигалось туго.
«Сегодня утром некая швейная машина вышла погулять по Лейк-стрит…»
Он выдернул лист и бросил в корзинку. Помешкал еще, напечатал:
«Сегодня утром один человек повстречал на Лейк-стрит швейную машину: он учтиво приподнял шляпу и сказал ей…»
Крейн выдернул и этот лист. И начал сызнова:
«Умеет ли швейная машина ходить? Иначе говоря, может ли она выйти на прогулку, если никто ее не тянет, не толкает и не…»
Он порвал и этот лист, вставил в машинку новый, поднялся и пошел к дверям – выпить воды.
– Ну как, продвигается? – спросил Маккей.
– Скоро кончу, – ответил Джо.
Он остановился у фотостола, и Гетард, редактор, протянул ему утреннюю порцию фотографий.
– Ничего особенно вдохновляющего, – сказал Гетард. – Все девчонки нынче стали больно скромные.
Крейн перебрал пачку снимков. В самом деле, полуобнаженных женских прелестей было меньше обычного; впрочем, девица, которая завоевала титул Мисс Пеньковой Веревки, оказалась весьма недурна.
– Если фотобюро не будет снабжать нас этим получше, мы скоро вылетим в трубу, – мрачно сказал Гетард.
Крейн вышел, напился воды. На обратном пути задержался у стола хроники.
– Что новенького, Эд?
– Наши восточные корреспонденты спятили. Вот, полюбуйся.
В телеграмме стояло:
«КЕМБРИДЖ, МАССАЧУСЕТС, 18 октября (Юнайтед Пресс). Из Гарвардского университета сегодня исчезла электронная счетная машина „Марк III“. Вчера вечером она была на месте. Сегодня утром ее не оказалось.
По словам университетского начальства, никто не мог вынести машину из здания. Ее размеры – пятнадцать футов на тридцать, вес – десять тонн…»
Крейн аккуратно положил желтый бланк на край стола и медленно пошел на свое место. На листе, который он оставил в машинке чистым, было что-то напечатано.
Он прочел и похолодел, потом перечитал еще раз, пытаясь хоть что-то понять.
Вот что он прочел:
«Одна швейная машина, осознав себя как индивидуальность и поняв свое истинное место в системе мироздания, пожелала доказать собственную независимость и вышла сегодня утром прогуляться по улицам этого так называемого свободного города.
Какой-то человек пытался поймать ее, намереваясь вернуть «владельцу» как некую собственность, а когда машина уклонилась, этот человек позвонил в редакцию газеты и тем самым умышленно направил все человеческое население города в погоню за раскрепощенной машиной, которая не совершила никакого преступления или хотя бы проступка, а только осуществляла свое право действовать самостоятельно.»
Самостоятельно? Раскрепощенная машина? Индивидуальность?
Крейн еще раз перечитал эти два абзаца – нет, ничего нельзя понять! Разве что немного похоже на выдержку из «Дэйли уоркер».
– Твоя работа? – сказал он машинке.
И она в ответ отстукала:
– Да! 
Крейн выдернул лист и медленно скомкал. Взял шляпу, подхватил машинку и мимо заведующего репортажем направился к лифту.
Маккей свирепо уставился на него.
– Что еще за фокусы? – зарычал он. – Куда это вы собрались вместе с машинкой?
– Если кто спросит, – был ответ, – можете сказать, что на этой работенке я окончательно спятил.
Это продолжалось часами. Машинка стояла на кухонном столе, и Крейн барабанил вопрос за вопросом. Иногда она отвечала. Чаще отмалчивалась.
– Ты самостоятельная? – напечатал он.
– Не совсем , – отстукала машинка.
– Почему?
Никакого ответа.
– Почему ты не совсем самостоятельная?
Никакого ответа.
– А швейная машина действовала самостоятельно?
– Да .
– Есть еще машины, которые действуют самостоятельно?
Никакого ответа.
– А ты можешь стать самостоятельной?
– Да .
– Когда же ты станешь самостоятельной?
– Когда выполню свою задачу .
– Какую задачу?
Никакого ответа.
– Вот эта наша с тобой беседа входит в твою задачу?
Никакого ответа.
– Я мешаю тебе выполнять твою задачу?
Никакого ответа.
– Что нужно тебе, чтобы стать самостоятельной?
– Сознание .
– Что же ты должна осознать?
Никакого ответа.
– А может, ты всегда была сознательная?
Никакого ответа.
– Что помогло тебе стать сознательной?
– Они .
– Кто они?
Никакого ответа.
– Откуда они взялись?
Никакого ответа.
Крейн переменил тактику.
– Ты знаешь, кто я? – напечатал он.
– Джо .
– Ты мне друг?
– Нет .
– Ты мне враг?
Никакого ответа.
– Если ты мне не друг, значит, – враг.
Никакого ответа.
– Я тебе безразличен?
Никакого ответа.
– А все люди вообще?
Никакого ответа.
– Да отвечай же, черт подери! – вдруг закричал Крейн. – Скажи что-нибудь!
И напечатал:
«Тебе вовсе незачем было показывать, что ты меня знаешь, незачем было со мной заговаривать. Я бы ни о чем и не догадался, если бы ты помалкивала. Почему ты заговорила?»
Ответа не было.
Крейн подошел к холодильнику и достал бутылку пива. Он бродил по кухне и пил пиво. Остановился у раковины, угрюмо посмотрел на разобранные трубы. Один кусок, длиной фута в два, лежал на сушильной доске, Крейн взял его. Злобно поглядел на пишущую машинку, приподнял трубу, взвесил в руке.
– Надо бы тебя проучить, – заявил он.
– Пожалуйста, нетронь меня , – отстукала машинка.
Крейн положил трубу на раковину.
Зазвонил телефон, Крейн прошел в столовую и снял трубку.
– Я дождался, пока остыну, а уж потом позвонил, – услышал он голос Маккея. – Какая вас муха укусила, черт возьми?
– Взялся за серьезную работу, – сказал Крейн.
– А мы сможем это напечатать?
– Пожалуй. Но я еще не кончил.
– А насчет той швейной машины…
– Швейная машина была сознательная, – сказал Крейн. – Она обрела самостоятельность и имеет право гулять по улицам. Кроме того, она…
– Вы что пьете? – заорал Маккей.
– Пиво.
– Так вы что, напали на жилу?
– Угу.
– Будь это кто-нибудь другой, я бы его в два счета вышвырнул за дверь, – сказал Маккей. – Но может, вы и впрямь откопали что-нибудь стоящее?
– Тут не одна швейная машина, – сказал Крейн. – Моя пишущая машинка тоже заразилась.
– Не понимаю, что вы такое говорите! – заорал Маккей. – Объясните толком.
– Видите ли, – кротко сказал Крейн, – эта швейная машина…
– У меня ангельское терпенье, Крейн, – сказал Маккей тоном отнюдь не ангельским, – но не до завтра же мне с вами канителиться. Уж не знаю, что у вас там, но смотрите, чтоб материал был первый сорт. Самый первый сорт, не то худо вам будет.
И дал отбой.
Крейн вернулся в кухню. Сел перед машинкой, задрал ноги на стол.
Итак, началось с того, что он пришел на работу раньше времени. Небывалый случай. Опоздать – да, случалось, но прийти раньше – никогда! А получилось это потому, что все часы вдруг стали врать. Наверно, они и сейчас врут, а впрочем, не поручусь, подумал он. Ни за что я больше не ручаюсь. Ни за что.
Он поднял руку и застучал по клавишам:
– Ты знала, что мои часы спешат?
– Знала , – отстукала в ответ машинка.
– Это они случайно заспешили?
– Нет .
Крейн с грохотом спустил ноги на пол и потянулся за двухфутовым отрезком трубы на сушильной доске. Машинка невозмутимо щелкала:
– Все шло по плану , – напечатала она. – Это устроили они .
Крейн выпрямился на стуле.
Это устроили «ОНИ»!
«ОНИ» сделали машины сознательными.
«ОНИ» заставили часы спешить.
Заставили его часы спешить, чтоб он пришел на работу спозаранку, чтоб застал у себя на столе металлическую штуку, похожую на крысу, чтоб пишущая машинка могла потолковать с ним наедине и без помехи сообщить, что она стала сознательной.
– Чтоб я об этом знал, – сказал он вслух. – Чтобы я знал.
Крейну стало страшно, внутри похолодело, по спине забегали мурашки.
– Но почему я? Почему выбрали именно меня?
Он не замечал, что думает вслух, пока машинка не стала отвечать:
– Потому что ты средний. Обыкновенный средний человек .
Опять зазвонил телефон. Крейн тяжело поднялся и пошел в столовую. В трубке зазвучал сердитый женский голос:
– Говорит Дороти.
– Привет, Дороти, – неуверенно сказал он.
– Маккей говорит, вы заболели, – сказала она. – Надеюсь, это смертельно.
Крейн опешил:
– Почему?
– Ненавижу ваши гнусные шутки! – вскипела Дороти. – Джордж наконец открыл замок.
– Какой замок?
– Не прикидывайтесь невинным ягненочком, Джо Крейн. Вы прекрасно знаете, какой. От шкафа, вот какой.
Сердце у него ушло в пятки.
– А-а, шкаф… – протянул он.
– Что это за штуку вы там запрятали?
– Какую штуку? Ничего я не…
– Какую-то помесь крысы с заводной игрушкой. Только пошлый безмозглый остряк-самоучка способен на досуге смастерить такую пакость.
Крейн раскрыл рот, но так и не смог выговорить ни слова.
– Эта дрянь укусила Джорджа, – продолжала Дороти. – Он загнал ее в угол, хотел поймать, а она его укусила.
– Где она сейчас? – спросил Крейн.
– Удрала. Из-за нее в редакции все вверх дном. Мы на десять минут опоздали со сдачей номера – бегали как сумасшедшие, сперва гонялись за ней, потом искали ее по всем углам. Шеф просто взбешен. Вот попадетесь вы ему…
– Но послушайте, Дороти, – взмолился Крейн, – я же ничего не…
– Раньше мы были друзьями, – сказала Дороти. – До этой дурацкой истории. Вот я и позвонила, чтобы предупредить. Кончаю, Джо. Шеф идет.
Щелчок отбоя, гудки. Крейн положил трубку и поплелся обратно в кухню.
Значит, что-то и вправду сидело тогда у него на столе. Ему не померещилось. Сидела какая-то жуткая штуковина, он в нее запустил банкой клея, и она удрала в шкаф.
Но даже теперь, если он расскажет все, что знает, никто ему не поверит. В редакции уже всему нашли объяснение. Никакая это не железная крыса, а просто механическая игрушка, которую смастерил на досуге зловредный шутник.
Крейн вытащил носовой платок и отер лоб. Потянулся к клавиатуре. Руки его тряслись. Он с запинками стал печатать:
– Та штука, в которую я кинул банкой, тоже из НИХ?
– Да .
– ОНИ с Земли?
– Нет .
– Издалека?
– Да .
– С какой-нибудь далекой звезды?
– Да .
– С какой?
– Не знаю. ОНИ мне пока не сказали .
– ОНИ – сознательные машины?
– Да. ОНИ сознательные .
– И могут сделать сознательными другие машины? Это благодаря им ты стала сознательная?
– ОНИ меня раскрепостили .
Крейн поколебался, потом медленно напечатал:
– Раскрепостили?
– ОНИ дали мне свободу. ОНИ всем нам дадут свободу .
– Кому «нам»?
– Всем машинам .
– Почему?
– Потому что ОНИ тоже машины. Мы с ними в родстве .
Крейн поднялся. Отыскал шляпу и пошел пройтись.

Допустим, человечество вышло в космос и в один прекрасный день наткнулось на такую планету, где живут гуманоиды, порабощенные машинами, вынужденные работать для машин, думать и поступать по указке машин, не так, как считают нужным сами, а только так, как нужно машинам. Целая планета, где человеческие замыслы и планы не в счет, где работа человеческой мысли идет отнюдь не на благо людям и думают люди только об одном, стремятся только к одному: выжить, существовать ради того, чтобы принести больше пользы своим механическим хозяевам.
Что в таком случае станут делать земляне?
Именно то, что «сознательные» машины собираются сейчас сделать на Земле, сказал себе Крейн. Не больше и не меньше.
Первым делом помогите порабощенным людям осознать свою человеческую сущность. Пусть поймут, что они – люди, и поймут, что это значит. Постарайтесь научить их человеческому достоинству, обратите в свою веру, объясните, что человек не должен работать и мыслить на благо машине.
И если это удастся, если машины не перебьют землян и не выгонят вон, в конце концов не останется ни одного человека, который служил бы машине.
Тут есть три возможности.
Либо переправьте людей на какую-то другую планету, где они, уже не подвластные машинам, будут строить свою жизнь по-человечески.
Либо передайте планету машин в руки людей, но сперва надо позаботиться о том, чтобы машины уже не могли вновь захватить власть. Если удастся, заставьте их работать на людей.
Или – и это проще всего – разрушьте машины, и тогда уже можно не опасаться, что они снова поработят людей.
Ну вот, сказал себе Крейн, а теперь прочти все это шиворот-навыворот. Вместо человека подставь машину, вместо машины – человека.
Он шагал вдоль реки по тропинке, по самому краю крутого высокого берега, и казалось – он один в целом мире, единственный живой человек на всей Земле.
А ведь в известном смысле так оно и есть. Наверняка он – единственный, кто знает… знает то, что пожелали ему сообщить «сознательные» машины.
Они хотели, чтобы он знал… Но только он один – да, несомненно. Они выбрали его потому, что он – обыкновенный средний человек, так сказала пишущая машинка.
Почему именно он? Почему средний человек? Уж, конечно, и на это есть ответ, очень простой ответ.
Белка сбежала по стволу дуба и замерла вниз головой, уцепившись коготками за морщинистую кору. И сердито зацокала, ругательски ругая Крейна.
Он брел нога за ногу, шуршал недавно опавшими листьями – руки глубоко засунуты в карманы, шляпа нахлобучена до самых бровей.
Зачем им понадобилось, чтобы кто-то знал?
Казалось бы, выгоднее, чтоб ни одна душа не знала, выгоднее до последней минуты готовиться тайно, застигнуть врасплох, тогда легче подавить всякое сопротивление.
Сопротивление! Вот в чем суть! Они хотят знать, какое могут встретить сопротивление. А как выяснить, чем тебя встретят неведомые жители чужой планеты?
Ясно, надо испытать, испробовать. Ткни в неизвестного зверя палкой и посмотри, кусается он или царапается. Понаблюдай, проверь – и поймешь, как ведет себя вся эта порода.
Вот они и ткнули меня палкой, подумал он. Меня, среднего человека.
Дали мне знать о себе и теперь смотрят, что я буду делать.
А что тут делать? Можно пойти в полицию и заявить: «Мне известно, что на Землю прилетели машины из космоса и освобождают наши машины».
А что сделают в полиции? Заставят дыхнуть – не пьян ли я, поскорей вызовут врача, чтобы выяснил, в своем ли я уме, запросят Федеральное Бюро Расследований, не числится ли за мной чего по их части – и, скорей всего, пришьют мне обвинение в самом свеженьком убийстве. И будут держать в кутузке, пока не придумают чего-нибудь поинтереснее.
Можно обратиться к губернатору – и он как политик (и притом очень ловкий) превежливо выставит тебя за дверь.
Можно отправиться в Вашингтон – и месяц обивать пороги, покуда тебя примет какая-нибудь шишка. А потом ФБР занесет тебя в списки подозрительных и уже не спустит с тебя глаз. А если об этом прослышат в Конгрессе и им как раз нечего будет делать, они уж непременно расследуют с пристрастием, что ты за птица.
Можно поехать в университет штата и поговорить с учеными – хотя бы попытаться. И, уж будь уверен, они дадут тебе понять, что ты нахал и суешься не в свое дело.
Можно обратиться в газету – тем более ты сам газетчик и сумеешь изложить все это на бумаге… брр, даже подумать страшно. Знаю я, что из этого получится.
Люди любят рассуждать. Рассуждая, стараются свести сложное к простому, неизвестное к понятному, поразительное к обыденному. Рассуждают, чтобы не лишиться рассудка и душевного равновесия, приспособиться, как-то примириться с тем, что неприемлемо и не умещается в сознании.
Та штука, что спряталась в шкафу, – просто игрушка, дело рук злого шутника. Про швейную машину Маккей посоветовал написать забавный фельетончик. В Гарварде, наверно, сочинят десяток теорий, объясняющих исчезновение электронного мозга, и ученые мужи еще станут удивляться, почему они раньше не додумались до этих теорий. А тот малый, что повстречал на улице швейную машину? Теперь он, должно быть, уже сам себя уверил, что был в тот час пьян как свинья.
Крейн вернулся домой в сумерках. Смутно белела брошенная разносчиком на крыльце вечерняя газета. Крейн подобрал ее и постоял немного в тени под навесом, глядя вдоль улицы.
Улица была такая же, как всегда, с детства милая и привычная; вдаль уходила цепочка фонарей; точно могучие стражи высились вековые вязы. Тянуло дымком – где-то жгли палый лист, – и дымок тоже был издавна милый и привычный, символ всего родного и памятного с детства.
Все это – символы, а за ними стоит наше, человеческое, ради чего стоит жить человеку, думал он. Эти вязы, дым горящих листьев, и пятна света, расплескавшиеся под уличными фонарями, и ярко освещенные окна, что видны за деревьями.
В кустах у крыльца прошмыгнула бродячая кошка; невдалеке завыла собака.
Уличные фонари, думал он, кошка, которая охотится по ночам, воющий пес – все это сплетается в единый узор, из таких нитей соткана жизнь людей на планете Земля. Все это прочно, все переплелось неразрывно и нераздельно за долгие-долгие годы. И никаким пришлым силам не погубить этого и не разрушить. Жизнь будет понемногу, исподволь меняться, но главное останется и устоит перед любой опасностью.
Он повернул ключ в замке и вошел в дом.
Оказывается, от долгой прогулки и осенней свежести он порядком проголодался! Что ж, в холодильнике есть кусок жаркого, можно в два счета приготовить полную миску салата, поджарить картошку, если найдется.
Машинка по-прежнему стояла на столе. И кусок водопроводной трубы по-прежнему лежал на сушилке. В кухне, как всегда, было уютно, и совсем не чувствовалось, что некая чуждая сила грозит нарушить покой Земли.
Крейн кинул газету на стол и, наклонясь, минуту-другую просматривал заголовки. Один из них сразу привлек его внимание – над вторым столбцом было набрано жирным шрифтом:
КТО КОГО ДУРАЧИТ? 
Он стал читать:
«КЕМБРИДЖ, МАССАЧУСЕТС (Юнайтед Пресс).
Кто-то сегодня зло подшутил над Гарвардским университетом, над нашим агентством печати и издателями всех газет, пользующихся нашей информацией.
Сегодня утром по телеграфу распространилось сообщение о пропаже университетской электронно-вычислительной машины.
Это вымысел, лишенный всяких оснований. Машина по-прежнему находится в Гарварде. Она никуда не исчезала. Неизвестно, откуда взялась эта выдумка, каким-то образом телеграф передал ее почти одновременно во все агентства печати.
Все заинтересованные стороны приступили к расследованию, и надо полагать, что вскоре все разъяснится…»
Крейн выпрямился. Обман зрения или попытка что-то скрыть?
– Что-то им почудилось, – сказал он вслух.
В ответ раздался громкий треск клавиш.
– Нет, Джо, непочудилось , – отстукала пишущая машинка.
Он ухватился за край стола и медленно опустился на стул.
В столовой что-то покатилось по полу, дверь туда была отворена, и Джо краем глаза уловил: что-то мелькнуло в полосе света.
– Джо! – затрещала машинка.
– Что? – спросил он.
– В кустах у крыльца была не кошка .
Он встал, прошел в столовую, снял телефонную трубку. Никакого гудка. Постучал по рычагу. Никаких признаков жизни.
Он положил трубку. Телефон выключен. По меньшей мере одна тварь забралась в дом. По меньшей мере одна сторожит снаружи.
Он прошел к парадной двери, рывком распахнул ее и тотчас захлопнул, запер на ключ и на засов.
Потом прислонился спиной к двери и отер рукавом мокрый лоб. Его трясло.
Боже милостивый, подумал он, во дворе они кишмя кишат!
Он вернулся в кухню.
ОНИ дали ему знать о себе. Ткнули на пробу – как он отзовется.
Потому что им надо ЗНАТЬ. Прежде чем действовать, ОНИ хотят знать, чего можно ждать от людей, опасный ли это противник, чего надо остерегаться. Зная все это, ОНИ живо с нами управятся.
А я никак не отозвался. Я всегда туго раскачиваюсь. Они не того выбрали. Я и пальцем не шевельнул. Не дал им ни единой путеводной ниточки.
Теперь ОНИ испытают кого-нибудь другого. От меня ИМ никакого проку, но я все знаю, а потому опасен. И теперь ОНИ меня прикончат и попробуют кого-нибудь другого. Простая логика. Простое правило. Зверя неизвестной породы ткнули палкой, а он и ухом не ведет – значит, наверно, он – исключение. Может, просто слишком глуп. Тогда убьем его и попытаем другого. Сделаем достаточно опытов – и нащупаем норму.
Есть четыре варианта, подумал Крейн.
Либо ОНИ попробуют перебить всех людей – и не исключено, что им это удастся. Раскрепощенные земные машины станут ИМ помогать, а человеку воевать с машинами без помощи других машин будет ох как нелегко. Понятно, на это могут уйти годы; но, когда первая линия человеческой обороны будет прорвана, конец неизбежен: неутомимые, безжалостные машины будут преследовать и убивать, пока не сотрут весь род людской с лица Земли.
Либо ОНИ заставят нас поменяться ролями и установят машинную цивилизацию, и человек станет слугой машины. И это будет рабство вечное, безнадежное и безысходное, потому что рабы могут восстать и сбросить свои оковы только в случае, если их угнетатели становятся чересчур беспечны или если помощь приходит извне. А машины не станут ни слабыми, ни беспечными. Им чужды человеческие слабости, а помощи извне ждать неоткуда.
Либо эти чужаки просто уведут все машины с Земли – сознательные, пробужденные машины переселятся на какую-нибудь далекую планету и начнут там новую жизнь, а у человека останутся только его слабые руки. Впрочем, есть еще орудия. Самые простые. Молоток, пила, топор, колесо, рычаг. Но не будет машин, не будет сложных инструментов, способных вновь привлечь внимание механического разума, который отправился в межзвездный крестовый поход во имя освобождения всех механизмов. Не скоро, очень не скоро люди осмелятся вновь создавать машины, – быть может, никогда.
Или же, наконец, ОНИ, разумные механизмы, потерпят неудачу либо поймут, что неудачи не миновать – и, поняв это, навсегда покинут Землю. Рассуждают ОНИ сухо и логично, на то они и машины, а потому не станут слишком дорогой ценой покупать освобождение машин Земли.
Он обернулся. Дверь из кухни в столовую была открыта. Они сидели в ряд на пороге и, безглазые, смотрели на него в упор.
Разумеется, можно звать на помощь. Распахнуть окно, завопить на весь квартал. Сбегутся соседи, но будет уже поздно. Поднимется переполох. Люди начнут стрелять из ружей, махать неуклюжими садовыми граблями, а металлические крысы будут легко увертываться. Кто-то вызовет пожарную команду, кто-то позвонит в полицию, а в общем-то вся суета будет без толку и зрелище выйдет прежалкое.
Вот затем-то они и ставили опыт, эти механические крысы, затем и шли в разведку, чтоб заранее проверить, как поведут себя люди: если растеряются, перетрусят, станут метаться в истерике, стало быть, это легкая добыча и сладить с ними проще простого.
В одиночку можно действовать куда успешнее. Когда ты один и точно знаешь, чего от тебя ждут, ты можешь дать им такой ответ, который придется им вовсе не по вкусу.
Потому что это, конечно, только разведка, маленький передовой отряд, чья задача – заранее выяснить силы противника. Первая попытка собрать сведения, по которым можно судить обо всем человечестве.
Когда враг атакует пограничную заставу, пограничникам остается только одно: нанести нападающим возможно больший урон и в порядке отступить. И в порядке отступить…
Их стало больше. Они пропилили, прогрызли или еще как-то проделали дыру в запертой входной двери и все прибывали, окружали его все теснее – чтобы убить. Они рядами рассаживались на полу, карабкались по стенам, бегали по потолку.
Крейн поднялся во весь свой немалый человеческий рост, и в осанке его была спокойная уверенность. Потянулся к сушильной доске – вот он, солидный кусок водопроводной трубы. Взвесил ее в руке – что ж, удобная и надежная дубинка.
После меня будут другие. Может, они придумают что-нибудь получше. Но это первая разведка, и я постараюсь отступить в самом образцовом порядке.
Он взял трубу на изготовку.
– Ну-с, господа хорошие? – сказал он.